stal_small

По поводу бойкота

Нельзя не отметить, что нынешние выборы будут более свободными, чем предыдущие. Изменения к лучшему я вижу в двух моментах. Во-первых, власти позволили ведущей оппозиционной силе – КПРФ – заменить своего кандидата на более перспективного. Во-вторых, они допустили до сбора подписей всех выдвиженцев, не попадающих под формальные запреты (в том числе и крановщицу Лисицыну). Шесть лет назад такое невозможно было даже представить.

Вы скажете, что АП просто хочет заманить нас на избирательные участки. Но ведь это означает, что тактика бойкота принесла свои плоды: власти, опасаясь неприлично низких значений явки, пошли на некоторую либерализацию выборов. Когда мы в прошлый раз оказались от голосования, то всё сделали правильно. И даже – как ни странно – добились некоторых, пусть и скромных, результатов.

Нужно ли в этих условиях продолжать бойкот? Мне кажется, это бессмысленно. Конечно, нынешние выборы тоже, мягко говоря, далеки от идеала. В бюллетене не будет ни графы «против всех», ни, скорее всего, крановщицы. Но если крановщица не соберет подписи, то в этом будем главным образом виноваты мы сами. А графа «против всех» несет для властей достаточно большой риск, и мы не сможем добиться ее возвращения такой слабой мерой, как бойкот. Помимо всего прочего, ажиотаж вокруг фигуры Грудинина заведомо сводит к нулю результаты любых усилий по бойкоту.

Следовательно, на выборы придется идти. Хотелось бы проголосовать за крановщицу, но если она не попадет в бюллетень, то придется голосовать за кандидата от КПРФ. Да, это неприятно, согласен, но это наилучший вариант из имеющихся. Мне уже не раз приходилось голосовать за КПРФ, проголосую и еще раз.
stal_small

Лимонов как гегельянский писатель

Из интервью Бориса Гройса:

Что касается Лимонова, я был с ним хорошо знаком еще в 1960-х годах... Он пришел к выводу, который мне кажется очень глубоким, – литература возможна только как селфи. Социальные связи настолько распались, общество стало настолько гетерогенным, что мы уже ни о ком ничего не знаем... Писать можно только о себе, и я с этим полностью согласен. Второе, что мне кажется очень важным, – это гегельянский характер его литературы. С чего Гегель начинает «Феноменологию духа»? Он говорит о том, что себя и свой внутренний мир описать невозможно, потому что он очень рыхлый и хаотичный... Таким образом, внешнее описать невозможно, но и внутреннее описать невозможно. Что остается? Гегель говорит, что остается собственное поведение. Можно описать свои поступки, потому что они ставят тебя в интересную ситуацию: твой взгляд в какой-то момент совпадает со взглядом другого. Если ты кого-то убил или, вот как сейчас, обругал кого-то по телефону, то твоя рефлексия о самом себе совпадает с точкой зрения другого, ты неожиданно оказываешься в такой стереоскопической ситуации. Отсюда возникает теория самообъективации Гегеля – предпосылкой саморефлексии является самообъективация. Это и есть механизм романов Лимонова, он постоянно занимается самообъективацией с целью практиковать саморефлексию. Он достаточно умен, чтобы понимать – если он ничего не делает, а просто чувствует или думает, то это, во-первых, недостаточный материал, а во-вторых, он не может интегрировать взгляд другого. Его стратегия – это литературная вариация «Феноменологии духа», которая идет от очень глубокой традиции, гетевской. В начале было не слово, а действие, потом все это перешло в марксизм и так далее. Эту фаустовско-гегелевскую линию действия ради саморефлексии Лимонов совершенно гениально понял и реализовал.

stal_small

1-й манифест сообщества

Оригинал взят у neosovok в 1-й манифест сообщества

Коммунистическое движение разобщено теоретически и дезорганизовано практически – это факты действительной жизни.

Взаимная обусловленность этих двух фактов очевидна.

Одним из условий первоначального объединения является именно общность теоретических взглядов, а на почве различия теоретических взглядов коммунистические группы практически обособляются друг от друга.

Между такими обособленными группами и их отдельными участниками постоянно вспыхивают дискуссии по различным теоретическим и практическим вопросам.
Однако, как правило, стороны насмерть стоят на своей собственной точке зрения, не вникая в сущность аргументов оппонента, или попросту игнорируя такие аргументы молчанием.

Важнейшей причиной бесплодности дискуссий является неспособность лидеров групп признать свои ошибки из-за боязни потери авторитета среди своих сторонников.
Не дешев ли такой авторитет в ущерб общего дела ? – вопрос риторический, однако зачастую именно личные амбиции пересиливают интересы дела.

Между тем, очевидно, что идейно-теоретический багаж многих лидеров коммунистических групп далек от материалистического подхода к пониманию действительности, а потому и многие их выводы о современном обществе - неправильны.
Об этом свидетельствуют как имеющиеся в публичном доступе теоретические материалы самих этих лидеров, так и господство среди рядовых членов их групп воззрений, представляющих собой кашицу из фрагментов марксизма, в той или иной степени приправленных разного рода прямо идеалистическими или объективистскими заблуждениями.

Особенно велико идейно-теоретическое влияние групповых лидеров на таких рядовых участников, которые предпочитают овладевать научным коммунизмом исключительно зазубриванием тезисов старших товарищей.
Такой путь кажется сравнительно легким, ведь он не требует вдумчиво-критического осмысления теоретических выкладок групповых лидеров, проверки этих выкладок классиками, сопоставления эти выкладок с реальной общественной практикой.
Такие рядовые участники часто-густо просто не могут понять аргументации оппонентов в силу элементарной малограмотности, из-за чего дискуссии между членами различных коммунистических групп нередко перерастают в препирательства с оскорблениями, а их единственным результатом является чуть не смертельная вражда.

Таким образом, причина групповой обособленности коммунистов – теоретические разногласия – воспроизводится как результат этой обособленности, т.е. процесс имеет характер воспроизводства как теоретического разобщения, так и практической дезорганизации.

Ясно, что культивацией как теоретической безграмотности так и практической дезорганизации, ведущих к фактическому бессилию, активно занимаются отдельные агенты и группы провокаторов, внедряемые буржуинской диктатурой в коммунистическое движение.

Участники сообщества убеждены, что главнейшим конкретно-историческим условием классовой борьбы является классовое соотношение общества и направление, в котором это соотношение классов развивается.
Поэтому главнейшим условием успеха классовой борьбы является добросовестное выяснение действительного, наличного общества как развивающегося в определенном направлении соотношения классов (пропорции классов в ее изменении - neosovok), а не выдуманного.
Только понимание общества как развивающегося соотношения классов может служить основой для практического объединения коммунистов.
Только на этой основе может быть выработана победная тактика действий пролетариата, соответствующая текущим конкретно-историческим условиям, в т.ч. правильно определены как классы-противники, так и классы-союзники пролетариата.
Только на этой основе могут быть выяснены для пролетариата и его союзников лозунги, выражающие их объективные интересы вообще, а также лозунги, выражающие их самые насущные, неотложные в данный момент потребности.
Только на этой основе пролетариат и его союзники могут быть организованы с целью проведения этих лозунгов в жизнь.

Поэтому сообщество ставит своими целями:

1. Преодоление теоретических разногласий среди коммунистов для выяснения современных общественных отношений с материалистических позиций, а именно: для выяснения исторического процесса формирования действительного классового соотношения сегодняшнего общества и для выяснения действительного направления развития этого соотношения,

2. Самую широкую популяризацию выясненных сообществом вопросов.



stal_small

«Сван»

Сван

«Сван», пьеса Андрея Родионова и Екатерины Троепольской. Режиссер – Юрий Квятковский.

«Сван», пьеса на стихи Андрея Родионова, парадоксально-комическим образом ставит на одну доску поэтов и чиновников миграционной службы. В мире этой пьесы действует проект «Сван»: граждане РФ в официальной обстановке обязаны говорить стихами. Гастарбайтеры, чтобы получить гражданство, должны сдать экзамен по стихосложению «поэтическому трибуналу», состоящему из чиновниц УФМС. Поэт в этом светлом будущем подрабатывает тем, что за небольшие деньги готовит мигрантов к экзамену, «рабов превращает в поэтов», «гадких утят» – в «граждан России-Лебедянии». Впрочем, есть и другие, более успешные поэты, которые «учат поэзии не бедных гастеров, а детей и жен богачей и вельмож».

В темноте над сценой горит неоновым огнем логотип проекта «Сван»: скрестившие шеи лебеди. Вместо голов у них – камеры наружного наблюдения.

Средь белых льнов и черной нефти
Народы дружат,
А серый волк и белый лебедь
Им верно служат.
Им васильки цветут в пшенице,
И вслед за радостью растений
Огнями полыхают василиски
Из нефтегазовых месторождений.

Collapse )
stal_small

Что такое «критика»?

Стоит обратить внимание на подзаголовок «Капитала» и подумать над этим: «Критика политической экономии». Не «политэкономия», а критика ее. В немецкой философии слово «критика» имело (после Канта, во всяком случае) вполне определенное, точное значение. Это вовсе не литературная (да и какая угодно) критика в смысле рецензирования, выявления недостатков, критических разборов (скажем, разбор Энгельсом сочинений Дюринга – это критика в обычном, не-философском смысле). «Капитал» же – нечто иное.

«Критика» здесь (вслед за Кантом) означает: 1) установление пределов компетенции определенной формы разума, 2) границы бытия отражаемого в этой форме разума предмета, и 3) возможность, необходимость, перспектива выхода за эти пределы в иное (высшее) качество. Здесь (в «Капитале») не только выясняются, формулируются те законы, по которым функционирует капиталистическая экономика, но и, что принципиально важно, – устанавливаются исторические границы действия этих законов. Предмет науки (политэкономии) оказывается конечным, «исчерпаемым» – и логически, и исторически. «Просто» теория, излагающая свой предмет как данность, не желающая (или не умеющая) обнаружить его качественные границы, тем самым неспособная определить свой предмет (установить его пределы), всегда рискует оказаться, так или иначе, апологетикой этого предмета, выведением его за рамки времени-истории.

Раскин И. Страсти по предмету // Ильенков Э., Коровиков В. Страсти по тезисам о предмете философии (1954-1955). М., 2016. С. 164-165.

stal_small

«Наука» и «история»

В латиноязычной философской традиции было принято разделение знания на «науку» (scientia) и «историю» (historia). Оба этих слова имеют близкое значение (согласно словарю – ‘сведения, знание’ 1), но в качестве терминов они противопоставлялись друг другу. Исконно латинским словом scientia называли рациональное знание, дедуктивно выводимое из самоочевидных первоначал разума, а словом historia, заимствованным из греческого, – эмпирическое знание, основанное на данных ощущений и памяти2. Как формулировал Хр. Вольф, «наука ведет происхождение от разума, история – от опыта» (scientia ex ratione, historia ab experientia ortum trahit) 3. Такое понимание «истории» в качестве антонима «науки» разделялось Декартом, Локком и Юмом, а затем и Кантом. Для философов-рационалистов вроде Гоббса или Спинозы, исходивших из антиисторического понятия о «естественном состоянии человека», о неизменности человеческой природы, словосочетание «наука истории» или «философия истории» выглядело бы как противоречие в определении, логическая ошибка4.

В христианском учении историзм был укоренен значительно сильнее, и построения протестантских теологов в этом отношении превосходили системы философов XVII в. Протестантская религиозно-философская традиция, начиная со времен раннего лютеранства, стала проводить различие между двумя немецкими терминами, обозначающими историю – Historie и Geschichte. Заимствованное слово Historie, в полном соответствии с его употреблением в латинской философии, было оставлено для обозначения естественной истории, т.е. внешней череды бессмысленных событий, объединенных лишь причинно-следственной связью. Исконно немецкое слово Geschichte стало означать историю, имеющую смысл и цель, такую историю, у которой есть субъект5.

Гегель также проводил четкое различие между Historie и Geschichte. Например, в предисловии к «Феноменологии духа» говорится о противоположности истин исторических (historischen), касающихся «единичного наличного бытия», «некоторого содержания со стороны его случайности и произвола», и истин математических (mathematischen), выводных6. В то же время история как процесс поступательного развития обозначается словом Geschichte: «история образованности всего мира» (Geschichte der Bildung der Welt), «работа мировой истории» (Arbeit der Weltgeschichte) 7. Таким образом, гегелевское понимание истории представляет собой развитие не философской, а богословской традиции.

Новаторство Гегеля состояло именно в том, что он сделал историю предметом философского, диалектического рассмотрения. Он впервые убедительно показал, что история может быть понята как Geschichte в рамках философии, а не только богословия. Гегель не просто реабилитировал историю в глазах разума, но и открыл путь к тому, чтобы рассматривать сам разум как историческое явление. Диалектика – не изобретение Гегеля, она существовала уже в античности, но именно гегелевский историзм, по словам Энгельса, сделал возможным появление нового философского синтеза, получившего название диалектического материализма8. Ту historia, которую прежние философы третировали как случайный и бессмысленный процесс, не имеющий отношения к мышлению, новая теория кладет в основу всякого мышления, всякой логики, всякой науки. О своем появлении она заявляет следующими поразительными словами: «Мы знаем только одну-единственную науку, науку истории» (Wir kennen nur eine einzige Wissenschaft, die Wissenschaft der Geschichte) 9. По сути, это блестящий парадокс – для богословов соблазн, для метафизиков безумие:

Мы знаем только одну-единственную науку, науку истории... Почти вся идеология сводится либо к превратному пониманию этой истории, либо к полному отвлечению от неё. Сама идеология есть только одна из сторон этой истории.

Collapse )
stal_small

Молодой Сталин в исторических источниках

Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо: Молодой Сталин в исторических источниках. М., 2016

Сегодня можно узнать удивительные вещи о жизни Сталина до революции. Он – кто бы мог подумать! – не работал на царскую охранку, не был связан с уголовным миром, не участвовал в «эксах». Из архивных источников вырисовывается образ молодого, идеалистично настроенного грузинского революционера с безупречной биографией. Если в адрес Кобы и раздавались упреки от его партийных товарищей, то звучали они примерно так: «Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни» (из письма Я.М. Свердлова, отбывавшего вместе со Сталиным ссылку в Туруханском крае).

Неожиданно, да? И ведь автора, который об этом пишет, трудно заподозрить в симпатиях к сталинизму. Ольга Валериановна Эдельман – историк-архивист, работает в Государственном архиве РФ. Кандидатскую диссертацию защитила в 2008 г. Специализируется на истории движения декабристов и истории политического инакомыслия в СССР. Несколько лет была автором и ведущей передачи «Документы прошлого» на «Радио "Свобода"».

В последние годы наши власти, демонтировав последние остатки советской системы, окончательно перестали бояться реванша коммунизма и значительно ослабили накал антисталинской истерии. Видимо, для историков наступает золотое время, когда они смогут отодвинуть в сторону профессиональных лжецов-пропагандистов и написать, наконец, подлинную биографию Сталина.

Возможно, там же – в партийных склоках начала двадцатых годов – следует искать также и истоки живучего слуха, что Сталин был уголовником, налетчиком, главарем банды... Никаких сколько-нибудь достоверных подтверждений уголовного прошлого Иосифа Джугашвили мне найти не удалось, а все известное о его характере, личности и биографии исключает такую возможность... [С. 21]

Еще один нехороший слух о Кобе, ходивший в партийной среде и также кавказского происхождения, – это подозрение, что он являлся агентом охранки. Обвинение гораздо более серьезное с точки зрения ветеранов подполья, нежели слухи о причастности к экспроприациям... Однако все архивные поиски не дали решительно никаких достоверных документальных подтверждений сотрудничества Иосифа Джугашвили с полицией, зато нашлось много серьезных аргументов, опровергающих такие подозрения. Этот вопрос подробно и блестяще рассмотрен крупным знатоком архивов Департамента полиции и приемов агентурной работы того времени З.И. Перегудовой, к ее работам мы и отсылаем читателя. Перу этого же автора принадлежит исчерпывающие в своей убедительности доказательства того, что фигурировавшее в литературе так называемое «письмо Еремина», документ, опубликованный И. Левином, якобы происходивший из переписки жандармских офицеров и свидетельствовавший о Сталине как агенте охранки, является подделкой. Он изготовлен в среде эмигрантов, вероятно, бывшим жандармским офицером Руссияновым. [С. 23]

Пример воспоминаний С.Я. Аллилуева показывает, что наличие, помимо напечатанной, еще и неизданной версии большевистских мемуаров отнюдь не означает, что в последней найдется некая нелицеприятная правда. Напротив, в ряде случае именно печатная версия похожа на сколько-нибудь реалистичные воспоминания, а в отвергнутых рукописях мы наблюдаем все более пышный расцвет авторской фантазии. [С. 101]

Западные биографы Сталина, опиравшиеся на эмигрантскую традицию, почему-то полагали, что враги должны были судить и рассказывать о нем более правдиво, нежели друзья и адепты. Однако именно в мемуарах меньшевиков находятся не только не поддающиеся проверке и неправдоподобно преувеличенные сплетни, но и прямая клевета. [С. 112]

Эдельман О. Сталин, Коба и Сосо: Молодой Сталин в исторических источниках. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2016.

stal_small

О необходимости материализма для философии

Вершиной домарксовской философии был объективный идеализм, представленный в виде таких грандиозных диалектических систем, как неоплатонизм и гегельянство, православное богословие и исламский суфизм. Эти системы оказались настолько хороши, что удовлетворяли духовные потребности человечества на протяжении почти двух тысяч лет. Их достоинства очевидны, и Ленин не зря говорил, что идеалист-диалектик нам ближе «глупого материалиста»1. Тем не менее, в почти что безупречной конструкции объективного идеализма кроется один неустранимый изъян.

Когда объективный идеализм провозглашает, что духовный мир первичен, а материя – вторична, он высказывает верную и совершенно необходимую для любого процесса познания мысль о том, что мир – един, и едины даже такие максимально удаленные друг от друга его сферы, как материя и мышление. Но он всего лишь постулирует эту мысль, предлагает в нее поверить. Он не в силах разработать какую-то специальную науку, которая объективно и во всех подробностях показала бы, как именно материальное происходит из идеального. Здесь – единственный момент, в котором такая блистательная и всеохватная система, как объективный идеализм, оказывается недостаточной. Вещи «подражают» идеям, говорит Платон. Хорошо; но как они это делают, каковы конкретные механизмы их «подражания»? У этого тезиса нет никакой эвристической ценности, на его основе невозможно построить никакую плодотворно развивающуюся область знания. Он никак не поможет нам при реальном изучении вещей и будет служить только чисто идеологической заплаткой, правда, необходимой (чтобы сохранить связность нашей концепции), но бесполезной. А полезность и истинность – это взаимно необходимые понятия: по-настоящему истинным можно признать только то, что приносит пользу, что необходимо для практики.

Понимая недостаточность простой декларации о том, что материя происходит из духа, философы-идеалисты не раз пытались построить конкретное учение о связи идеального мира с материальным. Примерами могут служить, например, теургия неоплатоников, теория познания исмаилитов2, каббалистика3, «интеллектуальная интуиция» Шеллинга4. В конечном счете все эти учения сводились к бесконечному нагромождению все более и более рискованных аналогий, сильно зависевших, к тому же, от произвола конкретного исследователя. Например, Лосев «доказывал», что из факта грехопадения следует синий цвет наблюдаемого нами неба5. Понятно, что так можно «доказать» все что угодно, автор просто подверстывает эмпирические факты под заранее имеющуюся у него схему. Если таким способом пытаться получить новое знание, неизбежно окажешься в дураках: это со всей очевидностью показывает история с диссертацией Гегеля «Об орбитах планет», где он чисто спекулятивно «доказывает» отсутствие планет между Марсом и Юпитером. Насколько Гегель силен в логике, настолько же он оказывается беспомощен, пытаясь описать ее переход в материальный мир. Как верно заметил Энгельс, гегелевское описание перехода идеи в природу оказывается даже менее убедительным, чем концепция сотворения мира у христиан6.

В рамках объективного идеализма невозможно избавиться от этой проблемы. Единственный способ не просто заявить о единстве мира, но и показать, как именно осуществляется это единство, проследить его с предельной конкретностью, выявить вплоть до деталей все его механизмы, – это перевернуть отношение материи и сознания. В принципе, старые («вульгарные») материалисты уже заявляли, что первично не мышление, а материя, но в их исполнении это было просто такое же чисто метафизическое утверждение, как и утверждение о первичности мышления. Более того, в сравнении с идеализмом оно проигрывало, так как не позволяло выработать адекватную методологию даже для изучения идеального мира (логики, мышления), с чем идеализм прекрасно справлялся. Но все изменилось в тот момент, когда Маркс обнаружил, что можно создать науку, объективно и точно исследующую процесс происхождения сознания из материи, – науку истории. Переработав ранее существовавшую донаучную форму истории (которую вернее называть историографией, так как она занималась только описанием фактов и не могла объединить их в целостную систему), снабдив ее методом – историческим материализмом, Маркс совершил величайшую революцию в философии со времен Платона: разработал науку, изучающую связь материи и духа, показывающую, как одно происходит из другого. Тезис о единстве мира, который ранее был просто голословным утверждением, тупиком в развитии мысли, теперь оказался предметом специальной науки, оказался плодотворной основой, на которой можно развивать новое знание.

Казалось бы, марксизм с точки зрения философии представляет собой не более чем гегелевскую диалектику, в которую добавлен всего лишь один-единственный тезис о первичности материи. Но этот тезис переворачивает всю конструкцию «с головы на ноги», открывая фантастические возможности. Не отрицая, но «снимая» достижения идеализма, Маркс при помощи тезиса о первичности материи формирует совершенно новый грандиозный научно-философский синтез, затмевающий все достижения прежней философии. Современная философия может быть только материализмом – или ее не будет вовсе.

Collapse )